ПРОЕКТ МАССОВОЙ ДОСТУПНОСТИ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ МОЖЕТ БЫТЬ СВЕРНУТ

  • 13 квітня 2011
  • 1930
ПРОЕКТ МАССОВОЙ ДОСТУПНОСТИ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ МОЖЕТ БЫТЬ СВЕРНУТ

Выступление президента совета по исследованиям в общественных науках (SSRC), США, на международной конференции «Возвращение политэкономии: К анализу возможных параметров мира после кризиса», Москва, 11-12 сентября 2009 года.

Я бы хотел поднять несколько вопросов, связанных с дискуссией о возвращении альтернатив и о влиянии этого кризиса. Позвольте мне задаться вопросом о том, как все это связано с судьбой университетов, с судьбой интеллектуальных институтов и наук. Также мне бы хотелось рассмотреть вопрос о том, как изменятся университеты и науки в результате кризиса.

Университет – это основополагающий институт современного общества. Конечно, это старинный институт, но он обрел особую значимость лишь тогда, когда знание стало двигателем государственной политики, двигателем научных и технических инноваций, экономического развития, а также общественных дискуссий. За последние несколько сот лет во всем мире – хотя в разных странах все происходило по-разному – университеты стали институтами, основополагающими для процессов производства и воспроизводства. В период после Второй мировой войны университеты были трансформированы по причине возрастания массового доступа. В разной степени это верно для разных частей света. Но я буду говорить, опираясь, прежде всего, на свои знания обществ Западной Европы и Северной Америки. Но также я буду касаться и остального мира, особенно в контексте нынешнего кризиса.

Проект массовой доступности высшего образование возник сразу после Второй мировой войны отчасти потому, что было необходимо обеспечить жизненные перспективы для вернувшихся солдат. Во многих обществах именно военные послужили стимулом для расширения доступа в различные демократические общественные институты, в том числе и в университеты. Но был также запрос и со стороны крупного бизнеса, которому требовались квалифицированные рабочие, профессионалы. Кроме того, рос престиж науки, которая в условиях войны показала свои новые возможности. Затем она стала частью военной гонки во время Холодной войны, стартовавшей сразу же после окончания Второй мировой. Каждая из сторон Холодной войны делала сумасшедшие инвестиции в развитие университетов и наук. Кроме того, возрастала роль науки в создании технологий для коммерческого использования, существовал запрос на экономическое развитие. Именно так стоял вопрос в странах, подобных США, которые были на пути превращения в глобального гегемона, а также в целом ряде формально колониальных держав, которые готовились к обретению независимости. Во всем мире университеты стали основополагающими институтами.

Кроме того университеты имели еще и колоссальное локальное значение. Вспомните маршрут 128 в США, который связывает Массачусетский технологический институт с Гарвардом, вспомните целый ряд бизнес структур, которые выросли на основе индустрии знаний близ университетских кампусов. Или вспомните Силиконовую долину близ Стенфордского университета, а также университет Беркли в Калифорнии. Это все фундамент промышленности, которая не может существовать без знаний, навыков и новых открытий, получаемых благодаря университетам. Также можно вспомнить множество наукоградов бывшего Советского союза (ныне Россия), например, Ростов-на-Дону. Или, например, Банголор и структуры, возникшие вокруг индийских технологических институтов. Таким образом, университеты имеют не только национальную, но и локальную, муниципальную значимость.

Начавшийся рост университетов продолжается до сих пор, в 70-х годах произошел некоторый кризис, но затем рост продолжился. Динамика роста университетов в богатейших странах мира такова: от менее 5% населения, посещающего университет, в начале XX века – в США эта цифра была 2,5% – до сегодняшних 75%. Рост продолжался весь XX век, самый большой скачок пришелся на поствоенный период. Развивающиеся страны, а также страны со средним доходом, пережили значительный рост университетского образования. Паттерн США таков: существенный рост вплоть до 70-х годов, затем стагнация, длившаяся пару десятилетий, за которой вновь последовал умеренный рост. В других странах ситуация сегодня обстоит следующим образом: наблюдается быстрый рост системы высшего образования, по подсчетам ЮНЕСКО, число студентов, записывающихся в университет и схожие институты высшего образования, выросло по всему миру между 2001 и 2008 годами на 51 миллион. Львиная доля этого роста приходится не на самые богатые страны мира, а на так называемый глобальный Юг и глобальный Восток.

Существуют проекты, подобные проекту китайскому: построить сотню высококлассных университетов мирового уровня. Я еще вернусь к вопросу о том, каков действительный рост и сколько университетов могут быть действительно названы университетами мирового уровня. Но в любом случае Китай делает колоссальные государственные инвестиции. Большая часть этих инвестиций идет на укрепление существующих университетов, а также на создание новых провинциальных университетов по всей стране.

Таким образом, проект общества знания все еще очень влиятелен, однако показатели доступности высшего образования сильно разнятся от региона к региону. Так, например, показатели Северной Америки и Западной Европы – около ¾ населения – просто не могут быть ни с чем сопоставлены, даже учитывая массовый рост студентов в Восточной Азии, где только недавно была превышена цифра в ¼ населения. Таким образом, неравенство значительно. Россия не фигурирует в статистике ЮНЕСКО, откуда я взял эти цифры, отдельно, поэтому мне трудно сказать что-то определенное, но, на мой взгляд, показатели России должны колебаться в районе около 20%.

Однако, когда мы говорим о росте, следует ввести целый ряд различий. У нас есть одно общее наименование – университет. Под это наименование подпадают совершенно разные институты, которые различаются по качеству, по характеру работы. И дело здесь не в иерархическом ранжировании – лучше или хуже, а в том, насколько силен отбор, насколько глобально ориентировано заведение (или же оно работает на локальном уровне), насколько высшее образование интегрировано с программами PhD и исследовательской работой. Например, есть немецкая модель и шотландская модель, которая получила распространение в США, а оттуда и по всему миру, в ней обучение и исследовательская работа объединены в неразрывную связку. Но данная модель отнюдь не является единственной: нередко академии существуют отдельно. Например, CNRS (Centre National de la Recherche Scientifique) во Франции – обособленная структура. Однако все же доминирует сегодня именно американская модель высшего образования, которая привела к объединению образовательной и исследовательской деятельности.

Также университеты разнятся за счет большей или меньшей академической свободы, а также за счет множества иных различий, типа различия между частными и государственными университетами. На первый взгляд, это очень простое различие, но в реальности все гораздо сложнее. Мы рассмотрим данную проблему в контексте вопроса о том, что случилось с университетом как институтом за время текущего кризиса, а также за время господства неолиберализма.

Частные и государственные университеты различны по своей структуре, по тому, кто является владельцем университета: частная ли это собственность или же общественное достояние. Есть различия в механизмах финансирования: финансирование разное, но сами модели этого финансирования очень неоднозначны. Ситуация усложнилась, когда все большее и большее число государственных университетов начали взимать плату со студентов и их семей. Таким образом, налицо увеличение потока денег, идущего из кармана граждан на оплату высшего образования.

Университеты, являющиеся частной собственностью, также могут быть организованы совершенно различно. Когда вы берете знаменитые американские частные университеты: Гарвард, Йель, Стэнфорд, Принстон и тому подобное, эти учреждения существуют как некоммерческие организации, получающие частные пожертвования от филантропов. Это дары богатых выпускников и иных членов общества, заинтересованных в существовании данных заведений. Иногда пополнение бюджета идет за счет платы за образование. Но существуют и такие некоммерческие университеты, которые не могут похвастаться большим вниманием со стороны филантропов. Например, фонд Гарварда насчитывает 25-26 миллиардов долларов, и это после того, как университет потерял треть своего состояния во время крушения рынка в 2008 году. До этого состояние Гарварда оценивалось в 37 миллиардов долларов. Данный университет наряду с несколькими другими американскими университетами достаточно велик и богат, чтобы входить в число пятисот наиболее богатых корпораций, как если бы эти институты функционировали наподобие бизнес-структур. Но ведь есть еще огромное число частных университетов, организованных на некоммерческой основе, все еще сильно зависящих от платы, вносимой студентами. Есть еще коммерческие университеты, существующие ради прибыли. Наибольший рост в последнее время переживают университеты именно такого рода. Они организованы как бизнес предприятия, получающие прибыль, некоторые из них получают прибыль на глобальном уровне образовательных услуг.

Однако все же именно государственные университеты, то есть университеты, находящие в собственности государства и спонсируемые им, пропускают через себя львиную долю тех, кто попадает в систему высшего образования. Хотя сегодня подобные университеты не растут со скоростью частных.

Различия также касаются того, какую миссию преследует университет: это может быть публичное благо или же различного рода частные блага. Чем больше университет ориентируется на плату за образование, тем больше ему приходится делать ставку на курсы, гарантирующие своим выпускникам высокооплачиваемую работу. Сфера этой работы может отвечать общественным нуждам, а может и нет. Я еще вернусь к этому вопросу.

Есть также вопрос о роли университетов в сохранении и распространении знаний, о том, как организована исследовательская деятельность университета. Определяются ли цели научной работы государством посредством исследовательских агентств или же они устанавливаются частными клиентами, оплачивающими работу ученых? Определяют ли цели сами профессора, преследующие свои собственные интеллектуальные интересы? Способствуют ли выбранные цели общественным благам?

Есть такие блага, которые, согласно терминологии Самуэльсона, можно назвать неконкурентными, то есть для таких благ не существует рыночной цены, они потребляются сообща. Существует масса экономической литературы, посвященной знанию, в этой литературе рассматривается вопрос о том, является ли знание чем-то наподобие воздуха, тем, что может быть потреблено лишь сообща. Этот вопрос становится все более знаковым в век Интернета и новых коммуникационных технологий, когда знание, если конечно оно не оказывается предметом собственности, становится все более легко доступным.

Многие университеты организованы таким образом, что во главу угла для исследований ставится прибыль. Даже те университеты, которые находятся в собственности государства сегодня, по сути, стараются проводить гораздо больше исследований на основе контрактов с частными предпринимателями. Делается это для обеспечения университета в целом дополнительными денежными средствами. Таким образом, исследовательская деятельность может оказаться все больше ориентированной на частную собственность. Ведь, по мере того, как государственное финансирование снижается, а оно снижается пропорционально во всех странах мира, университеты стараются искать частные средства для замещения того, что было ими потеряно в плане государственного финансирования. В свою очередь, это может привести к изменению миссии университетов. Конечно, в зависимости от национального контекста возможны значимые различия, поэтому обобщать достаточно трудно. Так, например, данный тезис не касается Китая, в котором идет бурный рост государственного финансирования. Тем самым Китай оказывается впереди планеты всей в плане экспансии государственного высшего образования. С другой стороны, есть США, которые на сегодняшний день обладают самыми мощными университетами. Там, наоборот, наблюдается снижение финансирования государственных университетов, что в ряде случаев приводит к увеличению цен за образование. Нечто подобное случилось в России в момент переход от Советского Союза к национальному государству.

Университеты сегодня оказываются под давлением. Это давление исходит от тех, кто полагает, что их плата за обучения слишком высока, тех,  кто считает, что их учат не тем предметам, тех, кто имеет религиозные возражения против состава ряда университетских программ. Также на них давит правительство, требующее отчетности о том, почему университеты делают ставку на те курсы и исследования, а не на другие. Данные тенденции нарастают по всему миру: усиливаются попытки контролировать результаты и процесс вместо того, чтобы обеспечивать интеллектуалам возможность спокойной творческой работы.

Данная проблема отчасти обусловлена тем, что университеты по всему миру преданы двум конфликтующим ценностям, структурирующим их интеллектуальную жизнь. С одной стороны, университеты и науки в целом преданы идее открытой коммуникации между членами сообщества, идее открытого свободного поиска знаний. Но, с другой стороны, есть приверженность качеству, что обуславливает избирательный доступ, а также различные преграды и ограничения, зачастую становящиеся основой для практик исключения, противоречащих идее открытости. Это очевидно, если взять механизмы отбора в таких американских университетах, как Гарвард или Принстон, которые завоевали свой престиж путем отвержения большинства заявок от поступающих. Но преграды существуют и в виде академических дисциплин, выстраивающих различные барьеры и стены, утверждая контроль за некоторой интеллектуальной площадкой во имя укрепления собственного престижа и преследования выбранных целей. Университеты, полностью преданные идее открытого и свободного исследования, зачастую становятся полубессмысленными организациями с факультетами, пытающимися на конкурентной основе контролировать различные сферы.

Проблема конкуренции выводит нас на еще одну проблему: на проблему воспроизводства власти посредством знания в ущерб самому знанию, приобретаемому во имя изначально непредвиденных целей. В университетах зачастую можно получить так называемые позиционные блага, то есть блага, ценность которых вытекает не из их абсолютной полезности, не из их абсолютной цены, но из их места в иерархии. Достоинства университетов оцениваются посредством иерархии. Классификации же, определяющие эти иерархии, становятся интернациональными. Я бы хотел остановиться на данном вопросе несколько поподробнее.

Я думаю, вы все знакомы с практикой использования рейтингов для международной оценки университетов. Я сказал слово «международный», хотя, если вы посмотрите на верхний десяток университетов в предлагаемом рейтинге, вы увидите, что все эти университеты являются или американскими, или английскими. Однако сам рейтинг был составлен университетом Джа Тонг в Шанхае. То есть перед нами точно не плод американской пропаганды. Хотя я думаю, что данные результаты до некоторой степени отражают факт гегемонии американской модели в оценке того, каким должно быть академическое учреждение. Давайте проанализируем этот рейтинг. Обратите внимание, что Гарвардский университет получил 100 баллов, это отличный показатель. Обратите внимание на его отрыв от любого идущего следом даже самого богатого американского университета.

Рейтинги составляют с использованием индекса цитирования, то есть индекса упоминания сотрудников университета в международных журналах. Нет ничего удивительного в том, что тут есть преимущество английских журналов, хотя отнюдь не это отличает Гарвард от Стенфорда. Но, если говорить об университетах мира, этот факт немаловажен. Также рейтинги опираются на показатели финансовых ресурсов университета, на показатели тех исследовательских ресурсов, которые доступны для университетских профессоров и исследователей. Все это замечательно… Сейчас у меня нет времени говорить об этом подробно, но обратите внимание на изначальное преимущество американских университетов.

Теперь давайте сопоставим показатели по регионам. Лидерство Америки поразительно. И тут дело не только в десятке лучших. Сто девяносто американских университетов находятся в числе первых пятисот. В число первых двадцати пяти вошло лишь несколько европейских университетов, хотя в числе пятисот университетов Европы много. У Африки лишь три университета в числе лучших. У Азии и стран Тихоокеанского региона в списке сто университетов, их доля в этом рейтинге увеличивается, хотя пока лишь некоторые из них смогли подобраться к двадцати пяти лучшим.

То есть перед нами колоссальный региональный дисбаланс. Вопрос о региональном дисбалансе выводит нас на вопрос о том, как конкуренция в сфере высшего образования связана с борьбой за политическую гегемонию. Один из аспектов, связанных с рейтингом, это вопрос о конструирования гегемонии: чрезвычайно полезно побыть студентом в одном из лидирующих университетов, университетам также полезно поучаствовать в копировании той модели, которая ценится при построении рейтинга. Таким образом, американская или евро-американская модель конструируется как модель глобальная. Все это оказывается связанным с самыми серьезными последствиями.

Например, одно из следствий – это снижение числа публикаций на местных языках. Сказанное относится даже к столь большой и влиятельной в плане высшего образования стране, как Китайская народная республика. Все больше привилегий получают те, кто печатается по-английски, те же, кто печатается лишь на местных языках, привилегий лишаются. Это влияет не только на карьеры отдельных ученых, но также и на то, в какой степени университеты участвуют в формировании публичного дискурса в стране своего местонахождения, а также на то, реагируют ли университеты на проблемы и нужды своих родных стран. Данная ценностная система по целому множеству факторов переплетается с неолиберальной экономической моделью, согласно которой то, что является глобальным и абстрагированным от местного контекста, куда ценнее того, что относится к этому самому контексту.

Это не единственный способ быть глобальным, но данный пример показывает, как именно происходит привязка к укреплению гегемонии. Образовательная модель, копирующая элитные университеты, а также укрепляющая евро-американское доминирование, имеет множество побочных ростков. Например, возьмите степень MBA. Эту степень получают в течение двух лет после получения степени бакалавра. Фактически во всем посткоммунистическом мире – в Восточной Европе, в ряде частей бывшего СССР – она заместила, а в определенной степени и уничтожила рыночную значимость степени PhD по экономике и схожим областях. MBA стала новым стандартом, который позволяет новым участникам получать верительные грамоты и эффективно конкурировать на рынке, откуда различными путями выталкиваются люди, получившие прежние степени.

Таким образом, рассматриваемая модель способствует гегемонии. Проанализировав данные по странам, мы увидим одну и ту же депрессивную историю. Я не собираюсь особенно распространяться об этом, но давайте обратим внимание на то, какие страны попали в рейтинг. В первой сотне у России всего один представитель. Китай пока не может похвастаться подобными университетами. Некоторые перемены есть, но они идут крайне медленно. Если посмотреть на колебания последних пяти лет, то можно увидеть лишь небольшое снижение показателей американского доминирования. Также можно увидеть, что Китай почти удвоил свое присутствие в первых пятисот, представительство же России остается статичным – 0,4%.

Рейтинги привлекают интерес и становятся значимыми факторами тогда, когда руководители университетов превращают их в основу конкуренции за ресурсы: вознаграждаются те, кто способен улучшить позицию ВУЗа в рейтинге. Но эти рейтинги связаны также и с целой серией других следствий, обусловленных сменой моделей финансирования. За последние пятьдесят лет университеты изменились самым решительным образом, это верно применительно к странам всего мира.

Позвольте мне прокомментировать ситуацию в США, а затем коснуться и иных регионов. Произошел рост значимости расходов на «большую» науку. В России несколько иная картина, так как наука в советские годы очень хорошо спонсировалась, но в период демократического транзита финансирование было урезано. В США же долгие годы растет удельный вес «большой» науки. Также продолжался рост значимости профессиональных школ – права, бизнеса, медицины и прочего, и прочего. Однако эти увеличения никак не коснулись так называемых свободных искусств. Так, если брать систему калифорнийского университета, то там все увеличения бюджета последних двадцати лет касались либо большой науки, либо профессиональных школ. То же самое верно и в отношении университета Мичигана. Собственно, сказанное прекрасно описывает контекст всей системы. То есть акцент переносится с гуманитарных и общественных наук, а также с тех отраслей знания, которые не связаны напрямую с производством рыночных технологий, на новые направления науки – нанотехнологии, отрасли инженерной науки и компьютерной техники, экспериментальной физики. Все эти направления требуют огромных бюджетов. Кроме того, идет рост профессиональных школ, непосредственно связанных с возможностью хорошей карьеры.

В этом контексте гуманитарные науки по всему миру начали стагнировать, несмотря даже на краткий подъем, обусловленный модой на постмодернизм в 1970-е и 1980-е гг. Обществоведы сегодня представлены теми, кто желает оставаться в контексте национальной науки, но при этом хочет еще и как-то участвовать в общем глобальном научном пространстве. Многие другие, иногда это те же самые люди, боящиеся той судьбы, что постигла гуманитариев, склоняются к тому, чтобы быть более тесно связанными с профессиональными предложениями на рынке труда. Все это усиливает тенденцию отделения исследовательской работы от образовательного процесса. Я очень обеспокоен тем, что критическая перспектива может быть утрачена – одно из тех публичных благ, которые университеты способны нам дать. К сожалению, это благо не входит в число особо ценимых в современной структуре.

Есть также проблема различных интересов и устремлений, определяющих деятельность университетов. Отчасти – это воспроизводство элит, сегодня в это вовлечена большая часть государственных университетов, которые работают больше на воспроизводство элит, чем на привлечение в систему высшего образования и публичных дискуссий новых слоев населения. Есть интересы государства – обучение госслужащих, есть бизнес-интересы элит. В плане интересов сегодня можно наблюдать нечто наподобие сдвига: от совершенствования человеческого капитала к освоению технологий, которые могут быть запатентованы и технически использованы. Есть также устремления различных факультетов, главное из них – жажда признания.

На Западе во времена поствоенного бума примирение общественных и частных интересов было возможно потому, что шел бурный экономический рост, а университеты способствовали как росту среднего класса, так и росту всей экономики, которая управлялась наукой и технологиями. Таким образом, на лицо было минимальное противоречие этих двух целей – совершенствование человеческого капитала и освоение новых технологий. С 70-х годов гармония начала рушиться, университеты остались преданными идее роста, обусловленного развитием наук и технологией, за это их продолжали спонсировать. Связанные с технологиями структуры университетов росли, в пятидесяти ведущих университетов Америки произошло удвоение бюджета. Однако тогда же началось массивное давление на средний класс, университеты перестали являться моторами расширения среднего класса. Все эти процессы сопровождалось хорошо знакомой неолиберальной идеологией конкуренции и дефицита.

Там, где высшее образование развивается до сих пор, я имею в виду глобальный Юг и Азию, там на повестке дня все еще стоит задача модернизации, задача «догнать» Запад. Инвестиции в университеты зачастую воспринимаются как часть общей политики наверстывания. Подобная мотивировка зачастую увязывает интеллектуальное развитие с имитацией структуры западного университета.

Как я уже указывал выше, сегодня наблюдается сдвиг в сторону частного образования. Хотя большинство университетов до сих пор являются государственными, в некоторых рыночных нишах, например, на рынке MBA, наблюдается быстрое развитие частного высшего образования. Этот же рост отмечается и в иных областях, в частности, в тех, где университеты существуют ради прибыли. Существуют университеты, обеспечивающие преподавателей работой, но при этом ничего не вкладывающие непосредственно в сами исследования. 70-е гг. – поворотный момент в развитии тенденций в этой, а также во всех других сферах, затронутых нынешним кризисом.

Теперь позвольте мне поместить повествование об истории высшего образования в контекст общей дискуссии о кризисе, а также о том, насколько последний перспективен в плане альтернатив. Одним из факторов, приведших к поворотным событиям 70-х годов, является завершение поствоенного бума, который может быть рассмотрен во множестве ракурсов, но в том числе и в ракурсе сохранения высоких устремлений. В 60-е годы для среднего класса на Западе были характерны высокие устремления, также ситуация обстояла в некогда колонизированных странах, а также, как мне кажется, и в бывшем Советском Союзе (но тут я недостаточно компетентен, чтобы говорить). Власти государственных и капиталистических элит был брошен целый ряд вызовов: студенческие движения на Западе, движения за мир, новые социальные движения, инкорпорирование женщин в политику, меньшинства, сомнения в легитимности власти элит и типичных для государства благосостояния компромиссов. Был поставлен под сомнение тот компромисс, который сделал возможным появление демократии, капитализма, а также Холодной войны, структурировавшей многое из происходившего. Все это породило большие надежды, радикальные движения требовали еще даже большего. Затем все эти процессы наложились на серию экономических совпадений.

Рецессия 1973-1975 гг. была вызвана политикой цен, проводимой ОПЕК, взлетом расценок на нефть и контролем за ее производством, коллапсом Бреттон-Вудской системы, Холодной войной, шлейфом Вьетнамской войны и ее издержками и многими другими факторами. В таком ситуации элиты никак не хотели идти навстречу новым требованиям. На протяжении 60-х гг. во всех частях света росла степень участия населения в жизни общества, укреплялись принципы эгалитаризма. Все это внезапно остановилось. Рост менее развитых стран, изменение паттернов потребления в богатых странах, эгалитарные социальные трансформации, – все это оказывало одновременное давление, и по большому счету лидеры капиталистического мира просто отказались встретить данный кризис лицом к лицу. То есть они отказались признать, что у них уже недостаточно денег, чтобы и дальше получать те прибыли, к которым они привыкли. Результатом стала политика увеличения кредитов, которая во всей красе проявила себя сегодня. Обращение к политике кредитования стало попыткой финансирования многих из тех устремлений, что дали о себе знать в 60-е годы, однако это коснулось отнюдь не всех постколониальных стран: это был период, когда – 1974 год – было практически полностью остановлено развитие африканских университетов. Однако в целом рост за счет кредитов продолжился. Политика кредитования коснулась в том числе и суверенных стран: в третьем мире она привела ко всем известному кризису задолженностей, а в США – к взлету потребительских кредитов. Кредиты привели к бюджетным дефицитам и появлению огромного суверенного долга, который, конечно, для кого-то означал суверенное богатство. Подобное развитие событий способствовало развитию различных финансовых механизмов извлечения прибыли, по сути, возник общественный договор: содействие внутренним механизмам капиталистической экономики, благодаря которым в западных странах настал мир.

Не следует считать, что этот процесс всегда был сугубо деструктивным. Обратите внимание на следующее: если бы не отчасти иррациональные инвестиции в новые технологии, то у нас сегодня не было бы IT бума. Ведь инвестиции в радикально новые трансформирующие технологии почти никогда не делаются классическими экономическим актором, они делаются иррационально мыслящими богачами, которых мы видели во время бума интернет ресурсов (dotcom boom). Но одновременно технологии, предназначенные, якобы, исключительно для рискованного менеджмента, деривативов и иных финансовых инструментов, начали бить в уязвимые места системы, наконец, массовая экспансия кредитов в 2008 году в США привела к кредитному слому, связанному с ипотечными займами и иными формами финансового кредитования.

Давайте теперь, пока я совсем не отклонился от темы, свяжем все это с высшим образованием. В 60-е годы как для государств благосостояния, так и для развивающихся государств университеты являлись основополагающими институтами, то есть они стояли в списке приоритетов на самом высоком месте как для стран Запад, так и, например, для Южной Кореи. Существовали мощные альянсы национальных университетов. Однако позднее в конце 60-х годов, когда выяснилось, что университеты не смогли дать всего, что обещали, они стали источниками разногласий. Стоит помнить, что критика государства шла как слева, так и справа; подъем неолиберализма стал возможным не только благодаря правым последователям фон Мизеса и фон Хайека, но также и благодаря левым критикам государства, которые были склонны занижать значимость позитивного вклада государства в процессы развития тех лет. Кроме того, зрела отрицательная реакция на критику, порождаемую университетами, а также на проводимые там исследования, нередко имели место случаи наказания университетов и исследователей.

Теперь, если вернуться к 2008 году, можно сказать следующее: кризис по целому ряду причин был следствием неразрешимого кризиса 70-х годов. Этот кризис еще буквально пару лет назад называли Великой Рецессией, но затем это название было заимствовано для обозначения еще большей рецессии 2008 года. Не думаю, что капиталистическая система в ближайшем будущем коллапсирует, так что, возможно, в ближайшие несколько лет нас ждет еще большая рецессия. Конечно, имеет место быть множество случайных факторов, но перед нами именно структурный кризис системы, усугубленный теми политическими мерами, которые были приняты.

Случилось еще много всего. Например, кризис и коллапс коммунизма, который проходил те же самые фазы экономических циклов, бурный рост материального производства в Азии. Мы еще услышим об этом. Но все эти события переплетены и связаны с тридцатилетним доминированием неолиберальной идеологии, которая, что вполне возможно, подходит к своему концу вместе с нынешним кризисом. Доминирование частных интересов и частной собственности, интенсивное усиление неравенства, вера в то, что это неравенство есть нормальное условие человеческого бытия, которое не может быть нивелировано без масштабных извращений, связанных с тем или иным видом общественной плановой экономики. Данное неравенство распространяется на все сферы, оно становится частью огромной иерархии. Простой пример. Колебания цен на обучение в элитном американском частном университете – Стенфорде, Гарварде, Дьюке или Массачусетском колледже – в точности повторяют колебания цен за порцию шотландского виски. Что общего у университета с порцией шотландского виски, кроме редких встреч пятничными вечерами? Общее у них то, что это статусные товары в элитном сегменте экономики. Есть те, кто утверждает: даже если вы очень любите односолодовый шотландский виски, вы, не видя упаковки, не отличите его от иных разновидностей виски. И вот тут возникает вопрос: реальные образовательные преимущества обучения в университете, занимающем высокие места в рейтинге, сопоставимы ли с самим престижем нахождения в заведении такого уровня?

В любом случае, структура издержек данных университетов позволяет назвать их элитными потребительскими товарами. Структура издержек определяется по большей части вложениями в исследования, а также приглашением звездных ученых. Все это делается с целью повышения университетского рейтинга. Зарплаты на факультетах становятся все более неравными. Так, например, в ведущих американских исследовательских университетах два профессора с абсолютно одинаковыми регалиями, с одинаковой выслугой лет могут получать совершенно разные зарплаты. Например, на моем факультете самые высокооплачиваемые профессора получают в два с половиной раза больше, чем их коллеги с теми же званиями. Таким образом, распространившийся повсеместно принцип неравенства оказался введен в саму систему высшего образования, в свою очередь, это приводит к нарастанию напряжения во взаимоотношениях разных групп факультетских преподавателей и профессоров.

Неравенство распространилось также и на факультеты. Нет ничего удивительного в том, что гуманитарии получают меньше всех, обществоведы – чуть больше. Лучше всего оплачиваются представители естественных наук. Однако, если взять профессиональные школы, то там зарплаты просто несопоставимы с зарплатами во всем университете. За счет этого подрывается преставление о том, что университет – это общее дело. Приход в высшее образование частных денег лишь усугубил ситуацию и изменил сам фундамент системы. В виду нехватки времени не буду вдаваться в особые детали, отмечу лишь следующее: лучше всего ситуацию иллюстрирует принцип Матвея – “всякому имеющему дастся и приумножится». Университет может получить дар, больший чем сто миллионов долларов, лишь если он уже получил до этого прежний дар на сумму больше ста миллионов долларов. Другими совами, частные деньги, идущие в университеты, не следуют за необходимостью, они следуют за рейтингом университета.

Это выводит нас на проблему разбазаривания общественного богатства. С некоторой долей уверенности я могу сказать, что переход от СССР к России и новым независимым государствам являет собой великолепный пример разбазаривания общественного богатства. За годы реформ огромные запасы общественных богатств, накопленные за годы инвестиций в науку и научные институты, оказались утеряны. Это проявилось в самых различных формах: утечка мозгов, разрушение институтов, уничтожение условий для дальнейших исследований. Все это очень тревожно. Однако та же самая ситуация наблюдается сегодня и в США. Лучший государственный университет США – университет Калифорнии – в ближайшие два года подвергнется 20% сокращению бюджета. И это на фоне 40% урезания за последние 20 лет. Университет пытается выживать за счет частных денег, но эти деньги никогда не идут на спонсирование тех целей, которых традиционно придерживался университет. Происходит смена университетской повестки. Кстати, стоит обратить внимание на то, что государственное финансирование университетов в Калифорнии, а также в большинстве иных американских штатов находится в отношениях обратной пропорции к финансированию тюрем. То есть, финансирование университета Калифорнии пошло вниз с той же скоростью, с какой пошло вверх финансирование тюрем Калифорнии. В текущем бюджете Калифорнии финансирование тюрем впервые сравнялось и превысило финансирование университетов. То есть можно сделать прекрасный вывод о том, что в США ценится больше всего.

Происходит колоссальное сокращение общественных функций, исполняемых университетами, на этом фоне растет число частных исследований, исследований, защищенных патентами и лицензиями, исследований, нацеленных на непосредственную промышленную и коммерческую пользу. Происходит обесценивание образовательной миссии университета. У меня не так много времени и я не могу подробно остановиться на этом вопросе, но данные процессы коснулись исследований всех видов. Возникает даже проблема будущих исследований, так как технологии, используемые исследователями, патентуются, покупка лицензий стоит дорого и новым исследователям оказывается уже очень трудно продолжать исследования в перспективных направлениях. Доступ в университеты все больше определяться классовым происхождением, финансовыми ресурсами родителей – и происходит все это в государственных учреждениях, призванных служить интересам большинства. Наверное, единственные места, где класс не играет никакой особой роли – это 2% самых богатых университетов, богатых настолько, чтобы принимать студентов лишь на основе их способностей.

Так где же здесь те самые альтернативы и каковы последствия рассматриваемых процессов? Неолиберальная идеология заставила глобализацию, дефицит, конкуренцию, частную собственность, приватизацию и прочие явления казаться чем-то естественным, она привела к массовому реструктурированию всей системы. Именно поэтому кризис неолиберальной идеологии знаменует собой перспективу возвращения альтернатив, о которых шла речь на этой конференции. Сегодня на лицо ряд изменений: упадок гегемонии США, рост целого ряда крупных держав. Однако еще только предстоит выяснить, как много таких держав и в каких отношениях друг с другом они находятся. … В таком контексте следствия лишения университетов средств существования могут быть тревожными и даже ужасающими: неравенство, неразвитость международной конкуренции, слабое развитие национальной профессиональной экспертизы, исследования, руководствующиеся интересами частного капитала, недостаток сил заняться проблемами, требующими самого пристального внимания – изменения климата, утечка мозгов, коррупция. Мне запомнились слова российского генерального прокурора, который недавно доложил, что преподаватель ВУЗа входит в число трех «наиболее коррумпированных» профессий России. Я полагаю, что это связано с низкими зарплатами, а также с тем, что у них есть нечто, что другие люди хотят купить. Я имею в виду зачеты и оценки за экзамены. В любом случае лишение государственных университетов финансирования может повлечь за собой целый ряд следствий, все это поднимает вопрос о будущем и возможных альтернативах. Я думаю, что с возможными сценариями развития еще нет никакой ясности. Ситуация в высшем образовании может развиваться по-разному. Может быть предпринята попытка проводить обновленную политику массового доступа, как это пытаются делать в Китае, а также в ряде иных стран мира. Может быть принято решение заниматься наукой сугубо на базе прав собственности или же при помощи огромных государственных инвестиций, преследующих какие-то свои цели. Настоящий вопрос заключается в том, насколько нам нужна стандартизация.

В заключении мне хотелось бы отметить те возможные сценарии развития будущего, которые я вижу. Я вижу пять сценариев. Первый – происходит постепенный упадок лидерства США, которое еще некоторое время продолжает сохраняться в виде модели-гегемона. Так до этого было в случае с Германией и Британией – прежними великими лидерами образовательного мира. На фоне этого происходит реорганизация глобальной иерархии национальных университетов, Китай продолжает движение вверх, то же самое делают остальные страны. В результате система меняется. Если это происходит, то тогда не исключено, что нас ждет возникновение структуры международного партнерства, в которой элитные университеты начнут сотрудничать друг с другом во имя общего блага.

Вторая альтернатива – появление глобальных университетских структур с едиными интегрированными системами, подобными транснациональным корпорациям, которые будут предлагать свои услуги по образованию и исследованию по всему миру. Нечто подобное уже происходит: мой университет открыл свой кампус в Абу Даби, у него уже есть один в Париже и эта тенденция только набирает оборот. Есть и иные версии подобного сценария, когда подобные структуры будут возникать на государственной основе. Например, Открытый университет Великобритании – это самый большой поставщик услуг высшего образования в Африке.

Третья альтернатива – развитие региональных структур. Данный сценарий может быть реализован региональными гегемонами. Так, например, его может реализовать Россия, если она станет гегемоном для того региона, который с ней соприкасается и в котором образование идет преимущественно на русском языке. Кроме того, возможно возникновение региональных лидеров, которые будут поставлять свой продукт во все страны мира. Так делает Австралия, страны Тихоокеанского бассейна, некоторые религиозные лидеры.

Но есть еще и четвертая альтернатива – разрушение университетских структур. В этом случае университеты прекратят свое существования, а их образовательные, исследовательские и иные функции возьмут на себя другие структуры. Так, Google вполне может стать библиотекой будущего, что минимизирует значимость библиотечных фондов университетов.

Наконец, пятая альтернатива – это отход от идеала общества знаний, который вдохновлял политику экспансии высшего образования в последние десятилетия и даже столетия. Проект массовой доступности высшего образования может быть свернут, а само высшее образование превращено в элитарный проект, как это было в XIX – начале XX веков. Такие сценарии развития будущего я вижу.

Одновременно сама внутренняя структура университетов также оказывается все более проблематичной, когда ее пытаются использовать для анализа целого ряда ключевых вопросов. Нет таких дисциплин, которые бы занимались рассмотрением окружающей среды, здоровья, проблем города или же вопросов эффективности государственных структур по всему миру. Это требует возникновения междисциплинарных университетских структур, создавать которые университетам сейчас не так-то просто в силу той конкурентной среды, в которую они оказались помещены. Как я и говорил, существуют совершенно разные пути развития. Возможно, нас ждет еще один раунд  неолиберальных инвестиционных стратегий, которые, с одной стороны, еще больше сократят для университетов возможность заниматься предоставлением общих благ, а с другой – увеличат полезность университетских структур для частного капитала. В этом случае нас ждет усиление конкуренции и противостояния, а также сворачивание трансформационного потенциала, который мог бы быть использован во время нынешнего кризиса. Под трансформационным потенциалом я имею в виду общественные движения, требующие реформ, в том числе и реформ университетов, а также того, как происходит распределение благ, получаемых от науки.

Полная стенограмма конференции.

Читайте також:

Надежда против надежды: необходимое предательство (Ник Бойрет)

Британські студенти протестують проти політики суворої економії та потрійного підвищення вартості навчання (Марк Харрісон)

Симферополь против “796″: провинциальный протест национального значения (Алексей Арунян)

Капитал, власть и класс (Мэт Видал)

Культурократія та бюрологія (Олексій Радинський)

Освіта не на продаж: студентські протести 2009 між прагматикою та утопією (Вадим Гудима)

А. Бикбов о революциях личности и реформах образования

Освіта фаст-фуд. Чому Європою шириться студентський протест? (Олексій Вєдров, Кирило Ткаченко)

Свободные философы Хорватии – за бесплатное образование

Генетика перетворилася на лівацьку науку

Наука и этика, или могут ли ученые избежать ксенофобии (Виктор Шнирельман)

Нейрокапіталізм (Ева Гес, Генрик Йокайт)

Рекомендовані

Наші видання

Блоги

Facebook

Наші партнери

Допомогти